|
Введение от Автора.
Александр Попадин
16.10.2001
Введение от Автора, поясняющее, почему Автор взялся за столь обширную и неблагодарную работу, как признание в любви к своему городу на 387 страницах, и объясняющее, чего читатель на этих 387 страницах не увидит.
Как-то раз я решил подарить своему другу-приезжему путеводитель по нашему городу. Заглянул в один киоск, в другой, и ничего, кроме пособий для ностальгических немцев не обнаружил.
— Такое впечатление, что только у немцев интерес к нашему городу, — бормотал я, просматривая туристические схемы времен “холодной войны”.
Друг направлялся то ли в Париж, то ли в Амстердам, и я уговорил его по дороге на недельку остановиться в Калининграде. Не хотелось, чтобы на фоне европ наш город виделся тусклым и невзрачным. Поэтому я поставил себе задачу раскрыть перед моим гостем Город в лучших его красотах и загадках. Развернуть, так сказать, лицо города к другу передом и к лесу задом. Самый удобный способ подобного разворота — прогулки. Прогулки укрепляют мышцы ног, нервную систему и способствуют удовлетворению здорового любопытства, которое особенно развито у добропорядочного гостя.
Итак, я вызвался быть чем-то вроде гида. Совершая вместе с другом неспешные прогулки по нашему красивому городу, я откидывал кисть левой руки в сторону, и начинал:
— А вот это здание … э… — но сказать мне про это здание оказывалось нечего, и я на ходу сооружал какую-нибудь историю, мало относящуюся к давешнему сооружению.
Так продолжалось два дня, пока я не набрел на справочно-методическое пособие для гидов-переводчиков фирмы “Полиглот” издания 1994 года. Жадно его поглотив и презрев грозное предупреждение “Ни одна часть данных материалов не может быть тиражирована без согласия…”, на следующее утро я с художественной небрежностью начал излагать гостю почерпнутую информацию. После двух порции переработанной методички друг-приезжий вздохнул:
— Нет. Давай, как вчера. Вчера лучше было.
Пришлось переключиться на собственную фантазию.
Запасы фантазии у меня все-таки ограничены, поэтому по вечерам я ходил в библиотеку в надежде обнаружить какой-нибудь роман, или обзор, или какой иной опус, где с самых замечательных сторон был бы показан мой город, и который помог бы мне стать Увлеченным и Талантливым Калининградцем, Интересно Рассказывающим О Замечательном Городе (УТКИРОЗГ). К огромному своему изумлению такого чтива я не обнаружил!
— Чего ты мучаешься? — спросил меня друг в конце недельного своего пребывания. Я объяснил. — Ну так за чем же дело стало? — спрашивал он меня далее.
— Какое дело — стало? — не понял я.
— Раз нет такого чтива — напиши его. Ты целую неделю кормишь меня прогулочными байками. Если постараться все изложить, то на изрядную книжку хватит.
И с этим напутствием он уехал. А я остался в изрядной, как бы он выразился, задумчивости. И чем дальше в ней пребывал, тем больше и больше росла во мне какая-то досада, и одновременно что-то лихое и невздюжное, что-то из самых глубин и таежных болот. Ну надо же, такой хороший город неописанным пропадает! Не дело это. И заговорили во мне наперебой какие-то голоса, запульсировали незнакомые обжигающие токи.
Ээх, раззудись плечо, размахнись, перо!*
Питер описан многажды, со своими каналами, туманами и белыми ночами. Москва, белокаменная, хоть давно уж краснокаменна, тоже исхожена-перетоптана литературными ходоками всех мастей. А у нас? Борзописцы местные! Али нам слабо? Али не у нас в заначке и образ, и метафора, и острое словцо? Где поэмы, первые строки которых у всех на устах? в какие сундуки сложены перья с талантливым скрипом? Отчего ж вам разом не достать свои перья, не воткнуть их в землю? Рыба-Лунь закрыла б глаза и открыла рот; Земля б содрогнулась; гул пронесся, и ветер затрепетал бы листвой деревьев! Птицы, даже глухие, непевчие даже, раскрыли бы клювья и возопили птичью свою мать!
И медведь сдох бы на опушке, и шкурой его укрылся бы наш голый, озяблый город… Молчат борзописцы. Бегут эпигонства. Сеют свои глаголы по околицам. Ждут дядьку, что 33 года на печи пролежал; сушат его портянку, натирают сбрую: вот встанет, и будет потеха!
Н-да.
Но так — не все, не все. Другие, страждущие европейских традиций, читают Хайдеггера и сооружают проекты. Или учатся в ихних университетах, приезжая в родную страну затем, чтобы с трудом ее узнать, тоня во взаимном непонимании и неудовольствии.
Есть и третьи, взлелеявшие идею особого этноса. Но вот незадача: никак не переплавляется идея в общий стиль, в шаг, в дых. Они немногочисленны и горды, как рыцари. Они небриты, они хранители живой истории, они реальная перемычка и пуповина времен.
Я не знаю, к какому из ульев я принадлежу. Но несмотря на незнание, всё ж хочу написать то, как я вижу и слышу этот город. Каждый пишет, как он слышит.
Решив так, сел я за письменный стол, обложился справочниками, чтобы случайно не допустить исторических профанаций; стал писать. День за днем росла на столе стопка выписок и ссылок. С каждой страницей я все больше терял какую-то самую что ни на есть мелочь, самую ерунду… Ну, зато написанное исторически достоверно, — рассуждал я, нанизывая факт на факт и сдабривая их обобщениями. Когда же первый из кусочков оказался завершенным я, как и положено, с внутренним трепетом дал его почитать одному из близких друзей.
Друг прочитал кусочек за тридцать минут. Параллельно он уничтожил две бутылки пива (за мой счет) и выкурил три сигареты. После такой суммы удовольствий трудно формулировать мысли.
Он сказал:
— Для популярного журнала пойдет.
Мне это совсем не понравилось. Для человека, который пытается стать УТКИРОЗГом, такая характеристика равна клинической смерти. (К лесу передом, так сказать, к читателю задом.) Я проверил художественное воздействие кусочка еще на одном друге, и с точно таким же результатом. Я даже проверил его на недруге, скрепя сердце и запасясь уже привычно пивом и сигаретами. Недруг от пива отказался, но резюме было всё тем же:
— Весьма познавательно, но излишне затянуто.
Они небриты, они немногочисленны и горды, они невидимая перемычка и пуповина времен…
Тут я вспомнил. Ну конечно! Каждый пишет, как он дышит. А я писал так, будто собирался стать внештатным сотрудником фирмы “Полиглот”. Выпив предназначенное для недруга пиво, я сложил аккуратные стопочки исторических достоверностей в самый дальний ящик стола, положил перед собой чистый лист бумаги, глянул в окно. Там стояла весна. Поздняя весна правила бал в моем городе; город стоял чистый и умытый, улыбаясь всеми своими загадками и красотами.
— Ага! — сказал я себе. Это простое, незамысловатое словцо как-то само собой породило на чистом листе заголовок.
Прошло несколько месяцев. Очень хороших для меня месяцев, очень улыбчивых и радостных. На моем столе появилась стопка листов, уже другая, весьма неаккуратная. Как-то, вынув из нее с десяток страниц и перечитав их заново, я решил: надо показывать. Urbi et orbi.
На этот раз я выбрал рецензентов, менее заинтересованных в пиве и сигаретах. Именно — своих юных приятелей, наслышанных о моих литературных подвигах, но слишком ленивых, чтобы читать кого бы там ни было. Им хватало, что они могут сказать при случае “Есть у меня один знакомый писатель, так вот он…” Я избрал обратную стратегию: приходил в кофейню, брал кофе за счет юного рецензента, а в качестве платы давал ему читать одну-две главки (как водится, с внутренним трепетом ожидая его нелицеприятного мнения).
Но дело оказалось не столь простым. Рецензенты ничего конкретного не говорили, только мыкали неопределенные междометия да норовили заказать мне еще одну чашечку кофе за свой счет.
Я стал опять сомневаться. “Успокоить хотят!” — думал я. В подобных случаях скрытые сомнения — это червь, точащий человека и изнутри, и снаружи; поэтому я стал сомневаться открыто. Окружающие, видя столь искренние и открытые сомнения, принимались меня успокаивать. С каждой фразой “да ничего, ты не волнуйся, нормально написано…” я сомневался больше и больше; червь сомнений толстел, как на дрожжах, и вел себя все вальяжней…
И однажды все кончилось. Однажды я увидел, как один из моих юных рецензентов прогуливается с дамой под ручку, что-то ей рассказывая, подозрительно поблескивая при этом глазами (ох, ох, узнаю я этот блеск глаз!), а кисть левой руки у него изящно откинута в сторону.
Вот тогда я понял: все в порядке.
Так и получилась эта книга.
* Стилистический атавизм. Треть данной книги писалась на компьютере.
Прим. редакции: Книга написана в 1998 году, поэтому некоторые описываемые достопримечательности города могли изменить свой облик или вовсе исчезнуть к нашему времени.
Последние публикации в рубрике:
16.12.2003: Секрет изготовления грибных ножей с использованием городского трамвая и тормозной жидкости (вместо заключения).
14.10.2003: Весенний вал.
06.10.2003: Через звезды и тернии.
04.10.2003: Западное предместье.
29.09.2003: Избранные маршруты: рецептурная часть.
|
