|
Сны и грёзы.
Александр Попадин
16.09.2003
В этом месте полагается проснуться, но, сколько я не продираю глаза, они видят всё то же: ночь, улица, фонарь, аптека. Город моих снов имеет другой ландшафт. Он не абстрактный город ночных путешествий, он тот самый Город, только стрелки часов там двигаются не так и не туда, как мы привыкли.
Во сне надтрескиваются дневные формы сознания, и сон как бы завязает в привычных формах яви. Пространство со своей геометрией летит к чорту, — такое в горячем сне, из которого сна пробуждение, как от толчка, и скачет пульс. В будничном сне все остается на месте, как в жизни: “снилось мне вяжу чулок …” (из снов нашей ягиной консьержки). А. Ремизов. Мартын Задека.
Например, место от школы милиции, там, где кобчик Моспроспекта и выше, к Маяку-Италии-Европе. Этот район имеет свою обособленность, округлую отделенность от остального города, с улочками в 2-3 уровня и деревянными домиками на манер мандельштамовского Тифлиса, с внутренним названием “Остров погибших кораблей”. Странный остров посреди города со странными зданиями и странными в них жителями. Будто в ткани городского тела есть такие оконца, за которыми — чудеса нездешние, тамосторонние, нетутошние. Заглянешь в приоткрытую створку, мелькнет кусочек иной жизни, пахнет сквозняком, скрипнет ставенка, хлоп! закрылась.
По-сно-сторонний ландшафт включает в себя здания вам известные и знакомые, но дивно переставленные; и здания, явленные как рассказы вашей памяти (уже менее отчетливо); а также совсем нереальные, но тем не менее уместные той самой сонной уместностью. Я уж и не помню, как мальчишкой играл на развалках кирхи св.Адальберта, что по пр.Победы. Однако является она мне во снах, кирха, то в виде, каким помнит ее детский глаз, то в виде цельном, но перенесенном в слегка искривившийся ландшафт. Не единожды я попадаю в этот ландшафт, и всегда он все тот же, только я уже немного другой…
”…ну вот, благодаря многочисленным победам по ту и эту стороны Амальгамы, наконец, открылась мне возможность пересечь черту, что зовется Эддами “Эльбу”, а этрусками “Мундус”. В полночь был экипаж мой готов и я, одетый, как полагается, в лохмотья (кто знает — знает, о чем я говорю); я уже влекся по темной улице. Своды каштанов изредка освещались слабой лампочкой: мэрия не сильно тратилась на освещение пути беспокойным ночным бродягам вроде меня.
Не буду описывать, как стучало судно вечером о деревянный причал — где теперь их найдешь, деревянные причалы? — как капитан, пропойца и картежник, заменял постоянно перегорающую лампочку новой; из этих обычных для путешествия описаний читатель не вынесет ничего для себя необычного, кроме разве что известной моей особенности. Там, где появляется ваш покорный слуга с неизменным своим саквояжем, там всегда лампочки норовили перегореть, а свечи (в тех местах, где они были),- а свечи — тухнуть.
Так примерно тухнет Луна, когда начинает цвести цвет Зобень. Луна теряет свет, гаснет понемногу, а цвет Зобень наливается соком, дрожью; наливается до краев силой своего растворения и в миг, когда Луна полностью становится своей тенью и собаки в далеком селении в ужасе завывают на эту тень, цветок прорывает свою неоткрытость — растопыривает пятипалье лепестков, рождая миру новое, неведомое прежде существо — птицу Амалию. И вспыхивает Луна, собаки устало прячутся, и новое существо из пограничья нашего мира взлетает свободно ввысь; но высь пуста. Птицы, и всё, что может подняться над землей, в эту минуту оставили небо, и уже не поддерживают своим полетом его синеву.
Амалия, воспарив неотягощенно в небо и вдохнув всю невозможность такого вот парения, кричит безумно и пронзительно, продирая криком всех прежних посетителей неба. Это и есть то знаменитое, недоступное обычным существам действо. Птицы откладывают яйца, животные рождают детенышей, а птица Амалия, взлетев, вобрав в себя ширь сквозного одиночества, исходит криком, который как семя накрывает гору фиалок и падает в жадное чрево родительского стебля. Так только и возможно дальнейшее произрастание в нашем мире удивительного существа Зобень…
Пронзив небесную синь и заронив начало в стебель, она поднимается все выше и выше, и нет уже силы, которая повернула бы ее вниз. Через мгновение Луна вспыхивает еще ярче, проявляя на лице своем довольствие, свойственное планетам в их планетном существовании; и вездесущие собаки опять поднимают морды к небу и начинают безумно подвывать эху, отраженному от последнего вскрика Амалии…
…От этого эха просыпаюсь и я. Будни обступили меня тесной толпой, стараются приникнуть мне в зрачок и заполнить собою мою душу. Но у меня есть тайные тропы, которыми я сбегаю от них. Я исчезаю для них, пропадаю из вида, растворяюсь в горизонте.
Одна из таких троп — Вальхенберг, гора фиалок. Фиалки там произрастают исключительно по весне и заметны лишь искушенному взгляду, к которому непременно принадлежит мой читатель. В позднее время здесь расстилается ничем и никем не стесненные деревья и бурьян, бродят в замедленной съемке по запутанным дорожкам больные в полосатых пижамах, да небо при любых тучах неизмеримо высокое и утопляющее в себе взгляд без остатка. В незапамятные времена* горожане возвели сию гору для укрепления против какого-то восстания; восстание было подавлено, а изловленные бунтовщики казнены прямо тут, благо место было широко и близко к небу, и к вознесению грешных и заблудших душ приспособлено.
Сейчас здесь тылы областной детской больницы. Доезжаете до парка Калинина, минуете кукольный театр, пронзаете парк насквозь по аллее краснолистых кленов Шведлера, бросаете взгляд на китайские тополя, и выходите на улицу Дмитрия Донского, позади парка Калинина. Стаи птиц кружат в пределах близких небес; падает невзрачный птичий помет (не как в фильме — мимо вашего “манто”), и взгляд никак не может ни во что упереться и проваливается в безбрежную даль. Здесь духи неведомых религий и души казненных по исторической надобности перешептываются в ветвях кустов и деревьев (сливы и яблони преимущественно, но встречается и бузина); а уж просто трава встает во весь свой рост, как всадник, на дыбы. Линия горизонта тянется в необозримую даль, отсюда порт как на ладони, Газгольдерленд раскинулся у подножья; подталкивает встать на краю отлога в монументальную позу и породить то ли вердикт, то ли фразу из учебника истории.
А закаты? Они здесь кровавы, как мексиканские фильмы. По правую руку они истончаются в тонкую струю неземной неведомой плоти, по левую угадывается уготовленное ими место, люля, в которой солнце будет являться миру следующим утром.
В общем — голова прочь.
Вот что такое Вальхенберг, единственное место, где растет Зобень.
* Вайльхенберг -на западе Кёнигсберга 17-метровая высота. Здесь в 1457 году по приказу Генриха Ройсс фон Плауен, как в Иерусалиме, возвели земляные укрепления с рвами, чтоб отрезать пути восставшим Кнайпхофцам. Крепостные валы 1626 года лежали за ее пределами. Эпизодически он служил жителям Альтштадта как (место) высшего суда. Около 1900 года, когда местность была еще голой, весной здесь в большом количестве цвели Вайльхен (фиалки), отсюда это поэтическое название. После 1 мировой войны здесь разбили прекрасные сады, а зимой катались с горы на спортивных санках и лыжах. Р. Альбинус “Словарь…“
Прим. редакции: Книга написана в 1998 году, поэтому некоторые описываемые достопримечательности города могли изменить свой облик или вовсе исчезнуть к нашему времени.
Последние публикации в рубрике:
16.12.2003: Секрет изготовления грибных ножей с использованием городского трамвая и тормозной жидкости (вместо заключения).
14.10.2003: Весенний вал.
06.10.2003: Через звезды и тернии.
04.10.2003: Западное предместье.
29.09.2003: Избранные маршруты: рецептурная часть.
|
