“Икстлан”.
Александр Попадин
26.09.2002

“Икстлан”.
Пока это единственное в городе заведение, созданное, выражаясь газетным языком, “молодежью для молодежи”, а точнее для молодых своего круга. Немного претенциозное название “Икстлан”, должное вызывать в памяти Карлоса Кастанеду и игры измененного сознания, вызывает у меня воспоминания о всегдашних юношеских играх в “особенное”. Каковое моё недовольство, впрочем, с лихвой компенсируется народными названиями данного заведения — “Кирпич” и “Хлам”.

Ламца-дрица.
Спустившись в подвальчик позади кинотеатра “Россия”, для знакомства окинем взглядом зал. Действительно, зал красный и прямоугольный, словно кирпич изнутри. К батарее у стены прикованы одним кольцом наручники, из которых кто-то столь очевидно вырвался, что сломал второе кольцо. Я посоветовал хозяину положить рядом еще скелет с ядром на цепи, на что он ответил, что их “сняли с вооружения”.

Здесь: напиваются, набивают стрелки, встречаются, отмечают праздники или “обломы”, просто проводят время в разговорах, знакомятся. Знакомство в подобных кафе всегда было нормой, причем эта возможность-традиция бытует только в клубных кафебарах, потому и знакомство имеет свою обрядовость, которая легко усваивается. Кого-нибудь привели в первый раз, он сидит, оглядывается, на середине вечера к нему подсаживается завсегдатай, грузит новичка калёными ядрами, отчего тот приседает и подгибается, а “Непроходимая тундра” помогает новичку стронутся с места. Как только стронулся — всё. Новичок приходит сюда раз, другой, глядишь — еще одним завсегдатаем стало больше… Так что помните, что самая первая глава “Мастера и Маргариты” называется: “Никогда не разговаривайте с незнакомцами”.

 — Блин, я вчера из Икстлана едва-едва ушел.
 — Ну и что! Я оттуда вообще никогда уйти не могу. Всегда уносят.
 — Я однажды захотел “уволиться” из Икстлана, потому что очень затягивающее место. Купил несколько йогуртов и демонстративно съел их перед лицом официанта. Он даже внимание не обратил! Зараза. Пришлось остаться. (Д.Пономарев).

Знакомство начнем с визитки кафебаров, с меню.

Выписка из меню бара Икстлан.
Кофе:
“Просто кофе” и “Модный асфальт”.
Коктейли:
Голова профессора Доуэля (ноги отказываются идти, однако голова чистенькая-чистенькая!)
Голубая лагуна (для барышень. Беспричинная романтика достигает апогея)
Женитьба Фигаро (для мущин)
Изнакурнож (сказочный полет с воздушными ямами)
Лора Палмер (для обоих полов. Мир предстает как неизбывная загадка)
Кровавый Джо (муж кровавой Мэри)
Тайга (очень русский напиток)
Тундра (поются длинные протяжные песни)
Завтрак барабанщика (нарушается речевой баланс: речь стааанооввится дробной и непрерывной)
Дежавю (no comments)
Вот она, голимая правда меню!
Для завсегдатаев иногда готовят то, чего нет в меню: Кофе “Вздрюч” и “двойной Вздрюч“; Коктейли “Непроходимая тундра” и “Лесоповал“*
.
Если у клиента разыгралась фантазия и он настаивает на одному ему известном коктейле “Топор палача”, ему приносят “Голову профессора Доуэля”. На  возглас клиента: “Где же здесь острота, где?!” ему отвечают: “У палача было много работы, давно инструмент не точил.“

В баре с таким названием естественно не обошлось без текилы, или “кактусовки”, как бы ее назвал Бендер. Вчистую пить ее невозможно, поэтому пьют так: в ложбину между большим и указательным пальцем кладут щепоть соли, а на большой сустав указательного — ломтик лимона. Приготовления завершены, можно пить: соль на язык, запиваешь текилой, заедаешь лимоном, вкусно.

Это самый изощренный способ потребления соли, который я встречал.

Отдельный взгляд на обстановку, на стены, на чистоту стаканов и густоту коктейлей. Так как это помещение — бывшие художественные мастерские при кинотеатре “Россия”, то музы так и летают в местной густой атмосфере, так и шмыгают над головами, осеняя своим крылом избранных счастливчиком. Итак, пол у нас цементный и холодный, столы как будто украдены из запасников драмтеатра, они явно служили декорациями к постановке пьесы “На дне”, стулья из постановки “Мамаши Кураж”, а возле стенок — бревенчатые скамьи из неошкуренного кругляка от авангардной постановки “Чукча на насесте”. Что у нас на стенах? На стенах у нас фрески Зуя, белым по красному. Зуй — известный художник и драматург, сильнопьющий оракул, дальний родственник Алексея Буревестника. Он “продуцирует чистое искусство”. Как-то он решил придумать новое направление. Как Пикассо “явил” кубизм, а Юрий Коваль “шаризм”, Зуй также хотел осчастливить историю искусства и дать пищу изнывающим от скуки искусствоведам. Долго размышляя над сей необходимостью, он придумал “зуизм”, рисование картин с помощью собственного члена. На заинтересованные вопросы, а как именно это происходит? — предпочитал уклоняться либо брутальничать до уклонения слушателя. Пока один его знакомый не придумал другой концепт: “непотребство”. Творческий продукт, соделанный подобным образом, при публикации будет вызывать отторжение, проще говоря, не будет потребляться. А раз он не потребляется, то, по теории Карла-Маркса-Мариотта, он и не производится. Выходит чистейший в своей художественности продукт, искусство-для-искусства.
 — Это непотребство! — гордо заявлял Зуй, когда у него спрашивали: а что это такое он нарисовал на торцовой стене “Хлама”, рядом с Солнышком?

Cюда ходит публика свойская, отвязная и молодая. “Девушка”, с трудом идущая через зал из-за чрезмерного живота, здесь практически невозможна. Хотя бывают, встречаются, захаживают, проследывают с бокалом в одной и сигаретой в другой, и Ник Кейв провожает их своим надорванным сарказмом. Рэйв здесь в чести также, как и блюз и регги. Свойский клуб, где в ожидании “всех” (- Ты что делаешь? — Сижу, жду, когда все подойдут…) играют в нарды, — их-то как занесло на этот остров? Остров неблагопристойности и непритязательности, которая не рядится в чужие одежды. В комфортных заведениях чувствуешь себя скованно, здесь ты мелькающий клиент, не более того. “Кирпич” устроен по-другому. Нормальный cafe society, как в классическом фильме “Ковбой Мальборо и Харли Дэвисон”. Здесь можно придти и сказать:
 — Эй! Сегодня ночь на Ивана Купалу!
 — Ну и что? (недоверчиво из угла).
 — Полагается ломать зеленые ветки и хлестать ими по задницам своих женщин — чтоб плодородными были.

За полчаса окрестные кусты редеют наполовину.

Арифметика одиночеств.
Попробуем представить себе, как кто-нибудь заходит туда первый раз, какой-нибудь чужак. Есть такая универсальная категория для всех компаний и клубных кафебаров — чужак, — на котором психологи до сих пор исполняют свой ритуальный танец.

В “Кирпич” может зайти человек с улицы, подсесть за любой столик, и ни озноба ни напряга ни у кого это не вызовет.
Другое дело — чужак. Он заходит, например, в “Хлам”, или в “Икстлан”, — смотря как ему свезет с атмосферой; заходит, оглядывается, и уже в этом взгляде напряженность и отстранение, выдающее его с головой.

 — Ты знаешь, отчего умерли первые, вторые и третьи “Быки”?
 — Отчего?
 — От нашествия лохов.
 — Прямо как Римская империя.
 — Этот бар ждёт такая же судьба. Придут лохи, и просто своим присутствием всё выдавят. Но самый прикол не в том.

Самый прикол, что вторые “быки” — это те самые лохи, которые вытеснили первых, а третьи — те, которые вытеснили вторых.

Обнаружив не то, что ожидал, чужак утыкается в меню с надеждой найти там привычные названия, готовые поддержать его в минутной слабости. И что же? В глаза ему смотрят “Последняя ночь василиска” и “Откинься, парень!”. Изумленно заказав менее экспрессивное “Ватерлоо”, он садится за любой столик. На него глядят со стен Зуевские фрески “Непродолжительный нерест рыб” и “Киви под воздействием юго-западных ветров”. Взгляд их неприветлив, он отражает подноготную чужака.

А вокруг происходят захождения и приветствия друг-друга каких-то людей, они что-то живо обсуждают, вызывая желания присоединиться к ним, что многотрудно, или напиться в одиночку, что маловероятно и чревато химизмом состояния. Через 20 минут подноготная не выдерживает, коктейль кончается, повод оставаться — также, и чужак отчаливает.

Искусством быть инородным телом овладевают долго и странно, как стрельбой из лука. В стрельбе из лука главное — правая ноздря: по ней ориентируют оттянутую тетиву. В искусстве быть инородным телом главное — созерцательность. Позволение среде окружить тебя, не затронув озерной глади, в которой отражается небо, облака… все то, что отражается в чистых озерах и душах поэтов.

Если же, однако, чужой остается, и боги не смотрят сегодня в его сторону, он претерпевает возгонку на манер спиртного и превращается в химически чистое одиночество. Вот на него взгляд мимолётный, в упор глядеть на такие темы неприлично (что-то скрывают клубы дыма, что-то — усталость, рыбы неслышно шевелят губами свою азбуку Брейгеля для немых и молчаливых).

“В сущности, если разобраться, какие бывают в природе настроения? Первое: когда хочется пива. Второе: когда пива не хочется, а хочется водки. И третье — неопределенное, смутное, как его называл Конрад Карлович — пиитическое.” Из переписки с друзьями.

…За столиком, который ты через 5 минут станешь называть своим, сидит парень. Сначала соседи с ним перебрасываются какими-то фразами, потом разговор смещается на один угол стола. Он выключен из беседы. Его соседи что-то говорят друг другу в уши, что-то важное и истинное, что никто и никогда не скажет ему. Он отделен от них завесой музыки и полутьмы. От одиночества есть два лекарства: трансцендентальное и ноуменальное. Нужен или Другой, или Движение, смена застывшего на другое застывшее. Он заказывает горячий бутерброд. Он полчаса разглядывает принесенный бутерброд и на вопросы соседей, которым надоел запах, что же он не есть, отвечает:
 — Он Горячий.

Теперь он не один: у него есть бутерброд. Съесть его, посчитав его за пищу, — безнравственно, как съесть собеседника, который своим молчанием делит одиночество на два. Именно этот род делённого одиночества изобразил Пикассо своею “Любительницей абсента”.

До парня долетают обрывки соседских разговоров; он разбавляет свою компанию “Кровавым Джо”. В его круг привходит новое качество, их теперь трое, горячий бутерброд для приличия надкусан, но не более того.

Арифметика заканчивается, далее одиночество не делится. Он закажет себе еще два коктейля, потом еще, а наутро он проснется и будет вспоминать: что-то он вчера упустил… Что-то важное… и упустил настолько, что не помнит — что же это все-таки было?..

Черти с ширинками.
Одиночествующий клиент бывает везде, но не везде это его качество может получать “приграничное развитие”. Икстлан — место для нетрадиционного развития самых любых состояний, и претензия знакомства с “измененным сознанием” здесь обоснована. Вечные сумерки, кофейные чашки на столах заполнены парафином, из которого вырастают готические огарки. За стойкой горит единственная лампа, бармен при лампе, клиент — при свечах.
 — Два стакана в одну голову, — передает бармен заказ на кухню.

К Зуевскому столику как-то подошел человек. Указывая на нарисованное на торцовой стене Солнышко, он произнес:
- Я хочу сказать тебе несколько хороших слов. — После этого, молча покивав, отошел.

Озерная гладь осталась счастливо неподвижной.

Тени, тени снуют сквозь и через, подгоняя рыб в направлении нереста. Цоб-цобэ! Музыка звучит во весь рост, и в другом конце столика не слышно, что говорит собеседник, а если и слышно, то все равно непонятно, то ли ты слышишь?
 — Как? Как ты сказал? Черти с ширинками?

Удобно, если хочешь отмолчаться и побыть одному. Неудобно и странно, если ты пришел развеять своё одиночество, которое поселилось в твоей душе и сегодня особенно вольготно себя чувствует. Тогда вступают в силу боги полутьмы, тогда пунктирные линии становятся главней сплошных и толстых.

 — Был я в Египте, так там под пирамидами точно такие же помещения!

 — Я чувствую его! Он здесь! — внезапно восклицает в другом конце зала Ганс, и вперяет взгляд в пространство.
 — Кто это? Кто это, Ганс, скажи? — с любопытством спрашивают его.
 — Еёжа! — и идет в одиночестве танцевать на середину зала с тем, кого видит только он.

Когда боги благосклонны, они даже могут приоткрыться, намекнуть на себя:
 — Знаете эти многочисленные инструкции для гадания, модные во времена перестройки? Так вот, по большинству из них выходит, что у меня нет ангела-хранителя. У всех есть, а у меня нет. Это значит, что у меня нет судьбы, ну, не чтобы совсем нет, а — мне дозволено Небом в большей степени, чем остальным, строить свою судьбу. Ну нет — так нет, самому — так самому. В чужой шкуре я не был, так что не знаю, как это “не самому”. Ладно. И тут сегодня вижу, что-то странное происходит. Стою у стойки бара, пишу в свою тетрадочку, а в очках отражение: справа кто-то стоит и через плечо мне заглядывает: что это я там пишу? Обернулся — никого. Пишу дальше. Опять заглядывает! Глазами поводил — никого рядом нет. Вот засада… (пауза. резко поворачивает голову направо) Вот — опять!
 — Точно, смотри: черти шеренгами стоят! Через левое плечо прилетает ангел смерти, через правое — ангел-хранитель. Наверное, кто-то в баре настолько надрался, что потерял своего ангела-хранителя. Вот тот и мыкается, по почерку разыскивает.

Немудрено, что каждый пятый посетитель “Хлама” периодически вытаскивает из кармана бумажку, или хватает салфетку со стола, и лихорадочно начинает на ней строчить.

Кстати говоря. Разумеется, данные строки были написаны в “Икстлане”. Тогда, когда его еще не оккупировали лохи и лотофаги.

Прим. редакции: Книга написана в 1998 году, поэтому некоторые описываемые достопримечательности города могли изменить свой облик или вовсе исчезнуть к нашему времени.