|
Калининградский взгляд на трудности общения
Алексей Кулик
11.07.2006
Варшава — Калининград — Москва: беседа со Станиславом Свиридовым
Исследуя нынешнюю напряженность в польско-российском диалоге, русская редакция радио “Полония” провела цикл бесед, разъясняющих калининградский взгляд на проблему. Вот одна из них — со Станиславом Свиридовым, кандидатом филологических наук, замдекана факультета славянской филологии и журналистики Российского государственного университета им. Канта в Калининграде.
— Видна ли Польша из Калининградской области? Вопрос может показаться парадоксальным, но общий диагноз польских публицистов сводится к тому, что российская политика, когда ей удобно, вообще не замечает отдельных членов Евросоюза, а когда надо — замечает только отдельные страны ЕС, выстраивая с ними подчеркнуто дружественные отношения или идя на конфронтацию. Калининград же — ближе…
— Бог его знает, как там Польша видна из Москвы. Но уж из Калининградской области она видна очень отчетливо. И совершенно отдельно от Евросоюза. Даже учитывая движение образов других стран в сознании калининградцев, Польша остается в нашем сознании отнюдь не частью Евросоюза: Польша остается для Калининграда именно Польшей. Это, кстати, напоминает и образ самой области в Польше: из Варшавы она, пожалуй, не видна как нечто особенное, но вот из Ольштына, не говоря уже о Бранево, она видна как нечто совершенно особенное: уж больно она близкая и, очевидно, занимает полгоризонта. Точно так же и для нас полгоризонта занимает Польша. Давнее восприятие польского — как было модно говорить в советское время — брата в значительной степени сохранилось. И не из-за того, что сохранились стереотипы того времени, и не из-за того, что стереотипы исчезли, как и не из-за того, что они сменились новыми. Восприятие Польши как чего-то очень близкого сохранилось просто из-за того, что оно обосновано самой жизнью.
— Варшава и Москва говорят на двух совершенно разных языках — констатирует нередко печать, имея в виду вовсе не лингвистические различия двух славянских языков, а язык политического дискурса. В этом контексте называют хотя бы разногласия в подходе к, казалось бы, общим категориям — таким, как, допустим, права человека. Это свойство политики — или совокупности польско-российских отношений? Что подсказывает опыт единственной российской области, которая непосредственно граничит с Польшей?
— Я думаю, что по многим причинам говорить на общем языке можно. Общий язык есть. Когда мы говорим: Польша видит, Россия видит, Польша говорит, Россия говорит, — мы зачастую представляем себе правительства и официальные позиции. Когда же мы находимся на пересечении культур в приграничном регионе, то это пересечение не намерений того или иного правительства или политических верхов. Это пересечение на уровне граждан, на уровне общественности. Находить общий язык здесь всегда будет не так трудно, как в сферах тех или иных политических раскладов и игр.
Вы упомянули права человека. Вообще, если не считать права человека категорией политического языка, уже ставшей в его рамках не больше чем метафорой, то возможно ли различное их понимание? Конечно, возможно. Тем не менее на уровне человеческом оно не будет разниться так, как на уровне тех или иных политических концепций, языков политических процессов. Поэтому тут, безусловно, понимание не только возможно: оно просто есть. И степень имеющегося взаимного непонимания языков и текстов, составляемых на этих языках, я считаю, несколько гиперболизирована довольно метафорическим использованием некоторых категорий. А также желанием спекулировать на этом метафоризме в полемике с оппонентом, в отстаивании своей точки зрения. Проще говоря, когда политик говорит “права человека” применительно к другому государству, он имеет в виду кучу разных вещей, которые, если назвать их прямо, с правами человека имеют мало общего. Если же политик говорит о своей стране и употребляет то же самое словосочетание, он тоже придает ему значение, которое порой причудливо уклоняется от обыкновенного, словарного, номинативного значения этих слов. Уровень же общественный, уровень человеческий — он от этой метафоричности в значительной степени свободен.
— А значит, при желании, выбор “эффективного” языка возможен?
— Когда люди общаются, они пытаются выбрать тот язык, на котором общение наиболее богато и многогранно, то есть тот язык, который для них общий. Язык политики из этой сферы исключается — из-за того, что он в большинстве случаев (причем это касается не только Польши и России, это почти всеобщая закономерность), ведет скорее к непониманию, нежели к пониманию. Политикам приходится применять семиотическую эквилибристику, чтобы добиться понимания на своем уровне, в то время как граждане запросто понимают друг друга, пользуясь языками, естественными для всех людей.
— Язык общения предполагает некие общие знаменатели, а находить их в польско-российском случае сложно из-за памяти о наболевших местах общей истории. Легко ли перейти от взгляда с точки зрения взаимных обид к взгляду с исторической точки зрения, например, общих бед? Он-то в прошлом веке на человеческом, как вы говорите, уровне уж точно был общим знаменателем.
— Думаю, что это реально скорее в будущем, нежели в настоящем. Потому что раздумывая о прошлом и прочитывая прошлое (тут опять мы говорим не о политических верхах, а о простых гражданах), мы прочитываем это прошлое по-разному — еще и в силу того, что это прошлое очень недавнее. Оно должно сначала уйти в более отдаленную перспективу. Люди, живущие ныне и представляющие, собственно, активный пласт культуры, еще активно вовлечены в события, составляющие пласт этого недалекого прошлого. Поэтому различие прочтений все-таки имеет место и вряд ли будет решительно ликвидировано в ближайшее время. Язык общего прошлого мог бы — я подчеркну: мог бы — быть объединяющим началом, но вряд ли сейчас им станет. А со временем — станет. Я уверен, что со временем восприятие истории и в России, и в сопредельных странах с общей во многом судьбой станет менее эмоциональным, менее непосредственно затрагивающим личную судьбу и личную память каждого человека и в этом смысле со временем будет все более и более объединяющим моментом.
— В отношении опыта ХХ века можно сказать, что у сегодняшних калининградцев — как общности, как социума, живущего на земле с чужими культурными корнями,—этот опыт имеет особый характер.
— Исторический опыт сосуществования на этой земле — это очень редкий опыт, имеющийся у очень немногих регионов. Опыт того культурного строительства, которое было совершено — худо ли бедно, хорошо ли, плохо ли, но все-таки эффективно — за пятьдесят лет истории — это опыт довольно редкий. У нас в области часто вспоминают о том, что говорилось в прежние времена: что на территории советского государства строится новая историческая общность — советский народ. Калининградская область — это одно из немногих мест, где в каком-то смысле эта общность состоялась, где жизнь была построена силами людей, которые съехались из очень разных мест и регионов, но где жизнь строилась путем культурного синтеза, неподконтрольного какой-либо концепции или стратегии. И здесь решается задача, которую откладывала на будущее доперестроечная система. Задача совладать в конце концов с культурным наследием, которое несет эта земля, с культурной памятью. Не быть проглоченными этой культурной памятью и суметь стать ее наследниками. Наследниками по воле судьбы — так как по “культурной крови”, если можно так выразиться, наследниками мы стать не можем. Если в культурном отношении у Калининградской области и есть что-то уникальное, так это именно этот опыт.
Беседу вел Якуб Садовский
Последние публикации в рубрике:
29.10.2007: На польской стороне — терминал, на российской — чистое поле
25.10.2007: Сопотские автобусы будут ездить на газе
23.10.2007: Модернизация погранперехода
22.10.2007: ЕС предпочитает трамваи
03.10.2007: Сотрудники погранслужбы в Безледах без работы не сидят
|
