|
На чердаке
Александр Попадин
28.03.2007
“Дорогой Ватсон, мозг человека весьма напоминает мне чердак, который надо периодически освобождать от старой рухляди во избежание пожара”. Ш. Холмс.
Местные обитатели смотрели на трех чужаков, вторгшихся в чердачные пределы. Невидимый паучок прошелестел в дальнем углу и умолк.
Положительно, эти трое не были заштатными гуляками, открывшими по любопытству железную дверь, более похожую на дверь в бомбоубежище, чем на простодушную чердачную. Положительно, этих троих забросил сюда Рок, им неведомый и не осознаваемый. Присоединяюсь: положительно.
— Положительно, пустота их взгляда взывает к чему-то, что больше их.
— И как вы думаете, они вполне готовы увидеть иное?
— Ну, я не спешил бы с выводами, но возможно, возможно… Хотя они и успели привыкнуть к своему языку и не мыслят себя вне его (всем известный Людвиг В. присоединился бы к моему мнению), — тем не менее возможно, возможно…
— Так вы полагаете, возможно?..
— Ну, для всех остальных — нет, совершенно невозможно, но вот эти трое… Посмотрите на них.
Паучок уже шуршал в другом углу. Со свойственной ему работящестью он тянул паутину столь тонкую, что в ней впору было запутаться самому Времени.
— Остальные доступны только нашему мысленному взору, а эти трое очевидны. Наглядны. Зримы. Это единственное, что я могу сказать.
— И в сапогах. Зачем им сапоги на чердаке?
— Загадочная славянская душа, герр Ундервуд. Непредсказуемые атрибуты — её свойство.
— В отличие от нас, герр Зингер, Циннобер бы сразу дал этим троим исчерпывающие характеристики. А нам только и остается, что вести незримый диалог и гадать по поводу атрибутов.
— Диалог всегда незрим. Вспомните хотя бы Людвига В. В вашей печатной машинке давно истёрлась лента, уважаемый. То, что вы на ней пишите, либо говорите с помощью её, не имеет материального выражения.
— Это не отменяет моего желания стучать по клавишам. В конце концов всё, что мы видим вокруг, всего лишь след, оставленный ударами Духа на ленте материальных воплощений. Однако зрение требует глаз, в том числе зрение невиденного требует глаза неведомого… Поэтому еще раз повторяю: возможно, возможно. Иначе как бы они сюда попали? В НАШЕ с вами присутствие?
Пойманное Время вело себя тихо: не билось, не жужжало, как последняя муха. Ему, Времени, спешить было некуда, оно всегда при себе. Все знают, что оно уходит и приходит, но его существование вне этих двух действий замечается немногими.
— Кстати, а вы не боитесь, что крошка Цахес отыщет-таки тот самый цванцигер?
— Я не столь материален, чтобы бояться, герр Зингер.
День был в самом разгаре. Лучи света, пробивающиеся через неизменные в любой черепичной крыши дырочки, сплетались в подобие гамака. В гамаке никуда не спешило Время, паучок присел в углу передохнуть.
Невидимые жучки и паучки таращились на троих пришельцев; пустота их лиц вызывала в жителях индукцию соучастия.
Когда сердце перестало колотиться и глаз попривык к сумраку, чердачный мир подступил к нам поближе, стал виден в подробностях. На вид чердак как чердак: много пыли, через которую солнце плетёт паутину; неугодная мебель по углам, под ногами цементная крошка вперемежку с голубиным помётом и перьями. Перекрещивающиеся балки делили чердак на элементы детского конструктора. Мы, а еще больше — наши сапоги, — выглядели вызывающей деталью несоответствия, как если бы мы явились сюда во фраках. В углу покосившийся комод, рядом продавленное кресло-качалка, на стене тускло мерцает какая-то медяшка: похоже на бритвенное зеркальце для привидений. Только привидения не бреются.
Чердачная пыль клубилась в воздухе, поднятая взмахом закрываемой двери; щекотала ноздри, и мы все трое, не сговариваясь, одновременно чихнули. Сейчас же взлетели и забились в недоступной притолоке несколько голубей.
Я подошёл и понажимал клавиши пишущей машинки с немецкими литерами. Клавиши заедали.
— Ундервуд, — сказал я. — Лучшие в мире машинки.
Сейчас же после моих слов к машинке подошел Влад-Правый, тоже понажимал клавиши лучшей в мире машинки. Литеры выбили на отсутствующей бумаге какое-то слово.
— Унгецифер, — запинаясь, с трудом прочитал я на валике. — Что это такое?
— Никто не знает. Но на чердаках вполне может водиться. — Влад задумчиво смотрел на напечатанное, но отсутствующее слово.
— Приготовь свою красную книжечку, — сказал Иванов. Вместо ответа Влад расслабленно отошел в левый угол чердака и, брезгливо топыря пальцы, стал рыться в покосившемся ящике, бывшем когда-то комодом. Вовка, не сдув пыли, уселся в продавленное кресло-качалку, стоящую в углу.
Вверху шебуршали голуби. Сверху на меня упала какая-то капля, я провел рукой по голове.
— Голуби, — сказал я.
— Ага, — ответил Влад. — Мы видим. — Он вытащил очередной ящик, и извлёк на свет божий потрёпанную книгу без обложки. — Так я и думал, — сказал он, рассматривая вынутое.
Я посмотрел наверх и отошёл в более безопасное место.
— Ты не обижайся на них, — сказал Иванов. — Говорят, это к деньгам.
— А я и не сомневаюсь. Здесь вообще ничего плохого произойти не может. И знаешь почему? Большинство людей думают, что крыша — это очень просто. Что это просто шалашик над стенами дома, чья задача — защищать от дождя, солнца и ветра само жилища. Ответственно заявляю, что это не так, потому что крыша — это маленькая пирамида. Где-то я читал, что в пирамидах вещи приобретают особые свойства: вода заряжается положительной энергией, зерна, пролежавшие в пирамиде, быстрее всходят и лучше дают урожай. Чердачные жители, если таковые имеются — да как не иметься, имеются! — вследствие чердачного проживания тоже должны быть заряжены этой энергией с избытком. Все вещи. Вот, например, голуби заряжены.
— И капают на тебя заряженным маслом, — вставил Вовка.
— Именно. Вот вытащил Влад из комода книжицу, и она заряжена.
- Хотите цитату? Из заряжённой книжицы? — Влад наугад раскрыл книжицу. — “Слон живет в горах. Слониха находит траву, называемую мандрагорой, и поглощает ее. Так же и слон; и сходится с нею. А когда слониха рожает, то входит в реку до вымени и рожает в воде. Спит же слон стоя около дерева. А если упадет, то вопит, и приходит большой слон, но не может поднять его; затем приходят другие двенадцать. Но и они поднять не могут. И тогда завопят все двенадцать слонов. И приходит маленький слон, и подставляет хобот свой, и поднимает его.” — Он захлопнул книгу, и хмыкнул: — Чёрте-что…
Солнечный луч передвинулся и упал на зеркало, покрытое толстым слоем пыли. Зеркало сверкнуло багровым мутным пятном.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
