|
Бегство
Александр Попадин
14.03.2007
Как плотно бывают скованы события в одном миге! Они могут сцепиться хоботками и промелькнуть мимо нас монолитным составом, единой обоймой, росчерком минования зачеркнув саму возможность их описания.
Однако мы тоже не лыком шиты. Возьмём специальное перо, возьмём орешковых чернил и посмотрим сквозь радужное молоко пера на искру мгновения. Глаз наш различает сначала паровозный состав, потом паровозики, потом как один слон крепится к другому слону, и мгновение распахнулось, словно окукленная вечность.
Где наши орешковые чернила?
— Быстрей, быстрей! — подгонял нас Иванов, боясь быть застигнутым в несанкционированном доступе к подвалу. Хотя неясно, чего именно он боялся. Мать его даже ругать не станет, но раз он боялся, значит, надо человеку. Мы припустились по лестнице ещё быстрее, ступеньки замелькали рябью под нашими ногами.
— Быстрей, быстрей! — И чем быстрее он подгонял, тем быстрее мы бежали, пока не оторвались вконец от ивановского страха, оставив его далеко позади, развив редкую в наших краях сверхстраховую скорость. Промчавшись с этой скоростью два широких лестничных пролёта, мы взбежали на второй этаж.
Само движение увлекло нас сильнее его причины: не останавливаясь, мы миновали второй этаж, усеянный многими дверьми, ковриками возле дверей, синими почтовыми ящиками с белыми фамилиями жильцов, совсем как у нас на сапогах. По линии жизни этого этажа получалось, что у меня фамилия достойная, благородная — “Резмаш”, Иванов теперь стал неоконченным музыкантом Кальманом, а Влад проходил под фамилией “Правый”. Всё это произошло чрезвычайно быстро. В мгновения ока мы взбежали на этаж, в мгновенье ока мы промчались мимо почтовых ящиков, в мгновенье ока ящики, смерив нас своими надписями, сменили наши фамилии на более подходящие как нашему положению. И через эти три долгих мгновения мы уже открывали массивную металлическую дверь, ведущую на чердак, замотанную толстой, на вид неразгибаемой проволокой. Влад неразгибаемую проволоку разогнул враз, чуть слышно скрипнула дверь, закрываясь за нами, и вот мы остановились за высоким порогом, разделяющим свет прежний лестничный и свет чердачный, бьющий из щелей широкими пыльными полотнами.
Это был иной мир, и как всякий самодостаточный мир, он пока что смотрел на нас враждебно. Мы же — и Правый, и я, и Кальман, — привыкая к полутьме, были столь увлечены и потрясены своим бегством из надподвальной территории, что не замечали неодобрительных взглядов чердачного мира.
Я оглядывался вокруг с давно забытым сердечным трепетом. Чердаки как средоточие тишины, загадочных комодов и сумеречных загадок с детства притягивали моё существо. Они, словно противоположный полюс, были равновесами подвалам (не равнозначными по сути). Та же царящая рухлядь вневременности, та же пыль, только в подвале соединённая со стихией воды и родившая грязь. На чердаках жителями являются вездесущие голуби и пауки; в подвалах же, исключая крыс, этих вечно гонимых инстинктом командировочных, — те самые неведомые белёсые существа, которых никто не видел, но которых все хорошо знают по своим детским снам…
Невидимые пока жучки и паучки неодобрительно глядели на нас. Кто такие? чего надо? пришли со своим уставом в чужой монастырь? а нет бы прислушаться к нашей жизни: как мы, жучки-паучки живем, как мы, голуби, пляшем, о чем беседуем и какое тысячелетие сейчас на дворе?
Отступим на пару колов времени.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
