|
Фонарь и ангелы
Александр Попадин
06.03.2007
Блестящий план на глазах провалился. Струна, что минуту назад звенела под наш дружный с Владом аккордный перебор, вдруг издала неблагозвучный звук и лопнула. На глазах рушилось здание, в фундаменте которого краеугольным камнем находился согласившийся Иванов, стены выстроены из нашей прозорливости, а крыша которого несильно, — нам ведь сильно не надо, правда, Влад? — блестела славой первооткрывателей Кёнигсбергский подземелий и, может быть, может быть — Янтарной Комнаты!
Я стиснул зубы. На меня накатило видение, как я завтра прихожу в госсзаведение, вытаскиваю из папки с надписью “Послания параноиков” свой листок — и тычу им в лица мно многочисленных чиновников: вот, вот лежит где истина, у вас под носом, и давно ведь лежит! — а они говорят мне: “Нет! А вдруг кто-нибудь увидит?“
В этот момент в видение внедрился образ моей бабки. На этот раз она ничем мигать не стала, а только покачала головой, как бы говоря: не унывай, ещё не всё потеряно! Вспомни Фрейда! Вспомни Цельсия! Вспомни Гринвич, наконец! — покачала-покачала головой, и рассеялась.
Хотя действительно, чиновного клерка с матерью Иванова сравнивать нельзя. Потому что если касаться сути, то мать Иванова вполне могла сойти за одну из трансцендентальных сущностей, упоминаемых сегодня Владом. Не знаю, как они точно выглядят, сущности, но как-то так само получалось, что она была на них похожа. Она всё время была дома, она всё время была на кухне и что-то готовила, либо она лежала в комнате на диване и смотрела телевизор, причём это могло происходить единовременно: одновременно на кухне, одновременно на диване, и одновременно, когда мы курили на улице или только-только подходили к дому Иванова, она непременно подходила с другой стороны и говорила нам: “Дома он, дома, ждёт уже”, — или “Сейчас придёт, ждите”, в зависимости от ситуации. И всегда обязательно она присутствует. А если нет, то вот-вот зайдёт, ляжет на диван или загремит кастрюлями на кухне, или поставит под навес метлу. Мать Иванова была, кажется, самой философской в мире профессии — дворник. Хотя, насколько я сейчас припоминаю, она одновременно работала ещё кем-то и ещё кем-то: то ли начальником гаража и фонарщиком, то ли уборщицей в детском садике и мастером ЖЭКа… В общем, она была что-то вроде смотрителя этого места, этой части города.
И уж конечно из всех знакомых мне загадочных сущностей мать Иванова была самой трансцендентальной. Много необычного таила в себе эта женщина. Я бы не удивился, если бы в полнолуние случайно встретил её пролетающей на метле. Увидев меня, она помахала бы рукой и крикнула: “Дома сидит! ждёт!” Я бы помахал бы в ответ, но ничего бы не сказал. Для таких разговоров привычка нужна, так сразу нужное словцо к языку не прилипнет.
- Надо, чтобы мать ни в коем случае не увидела. Вы же сами понимаете! — сказал нам Иванов.
Мы понимали.
Загремели ключи в скважине замка, входная дверь распахнулась.
- Здрасте, тёть Люб! — поздоровались мы с Владом.
- Здрасте, здрасте… Владик, дождь на неделе будет?
- На неделе — обязательно, с грозой, — солидно ответил Влад, и рассеянно посмотрел чуть левее и выше моего плеча, туда, где ожидался дождь с трескучими громами. Почему-то именно его она спрашивала постоянно о погоде и, по-видимому, весьма доверяла его погодному чутью. Выдержав паузу опытного синоптика, Влад произнёс хитрую фразу:
- Тёть Люб, у Саши фонарь перед домом не горит.
- Где не горит?! — нахмурилась она.
- Перед домом его, у Вагонки.
- И давно?
- С неделю.
- Надо сходить, посмотреть… — тётя Люба озабоченно загремела ключами в необъятном кармане фартука.
- Ну да, — подлил я масла в огонь. Я ясно различал, что именно за хитрость положил Влад в основание своей фразы. — Гудит и стрекочет, как жук огромный, а светить не светит… — Фонарь и вправду недели две уже не светил, а только лишь дребезжал тонким противным свистом, и я даже знал, почему. Соседский парень, Витька, привел как-то к себе домой девицу, а так как ночь была беззвездная, не стал менять своё обыкновение и подарил этой девице вместо далёкой звезды стоящий через дорогу фонарь. С тех пор там и не светит…
- Стрекочет… не греет… — озабоченно бормотала тётя Люба, — … синдром купидона. — Сказав эти непонятные слова, она исчезла.
- У нас есть 20 минут, — сказал Влад, когда дверь закрылась. Быстрыми движениями фокусника он из огромного пакета, принесённого с собой, извлёк болотные сапоги с тремя отворотами, обул их, потопал ногами — дескать, хорошо сидят! — и сказал, глядя на Иванова:
- Я готов!
Во-первых, предыдущая моя пламенная речь, во-вторых, сапоги Влада потрясли Иванова до самого основания. Он и не предполагал, что у нас уже всё готово и предусмотрено. Он почувствовал себя карасём, которого заманили в садок наглые гости. Простодушным доверчивым карасём, а не львом Ивановым чувствовал себя Иванов, и в душе его поднялось влажное полотнище протеста.
- Как это вы всё ловко подстроили! — произнёс Вовка. В глазах его набухала обида.
- Подстроили, подстроили, — проговорил Влад, вытаскивая из сумки другую пару болотных сапог. — Не тяни, одевайся, времени мало.
На сапогах белыми буквами, какими в детских садиках советской эпохи на эмалированных вёдрах писали “млад.” или “продлен”, было написано “кальма”.
- Это что ещё за “кальма”?! — возмутился Иванов. — Я не хочу быть кальмаром!
- Это значит, что данные сапоги ни одному кальмару не удалось ещё прокусить. Очень крепкие. — Я уже стоял рядом с Владом, тоже в резиновых сапогах, но в более скромных, по колено — И вообще, это сапоги музыканта Кальмана. Он в них оперетты писал. Как оденет, так за ночь оперетта готова. Одевай скорее.
Иванов медлил и, набычившись, смотрел на нас исподлобья. Мало того, что подстроили, так еще и подгоняют, не дают обиде раствориться естественным порядком!
- У меня вот написано: “Резмаш”, и ничего, написано и ладно, я ведь не возмущаюсь по поводу каждой надписи, — продолжал я.
- А у Влада?
Влад демонстративно повернулся вокруг своей оси, как ресторан Останкинской телебашни. На обоих его сапогах было написано слово “правый”.
Убедившись в наличии столь странных надписей на наших обувках, Вовка почему-то мгновенно успокоился и нацепил свои бахилы. Через минуту мы, вооружённые фонариками, вышли в подъезд.
Бросив быстрый и, как мне показалось, прощальный взгляд на окружающее: на обшарпанный коридор, на пол из гранитной крошки, на кованые балясины перил, — Иванов направился к общеподвальной двери. Толкаясь и стремясь обогнать друг друга, мы с Владом устремились за ним.
В коридоре на батарее сушился дворницкий ватник тёти Любы. Увидев его, Иванов заволновался.
- Скорее, скорее! — шепотом прокричал он неведомо кому, потому что мы с Владом уже стояли у двери и пытались заглянуть внутрь через дырочку от выпавшего сучка. И Влад, и я видели там одно и то же: темноту.
- Скорее!
С этими словами Иванов оттеснил нас с Владом, достал из кармана ключ, вставил его в скважину, оглянулся, и резким движением сломал ключ в замке.
Стало ясно: в подвал нам сегодня не попасть.
- Знаете, почему нам недоступен подвал? В метафизическом смысле? — сказал Влад после секунды молчания.
- Ну? — угрожающе, и вместе с тем безнадёжно спросил я.
В этот момент хлопнула входная дверь.
- Мать идёт! — шёпотом закричал Иванов. — Быстро наверх!
Мы, не сговариваясь, ринулись вверх по лестнице.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
