|
Два простых немца
Александр Попадин
19.06.2007
Тили-тили-тесто, жених и невеста, старик и капуста, на душе пусто, два простых досоветских немца сидят в подземелии и играют в ножички. Чертится на земле круг, половинится, а потом от глазомера — кто воткнёт ножик точнее, тот и выигрывает, но выигрывает не окончательно, на ближайшее время, потому что выиграть окончательно нельзя.
Это днём — чижики-пыжики, месяцы-ножики, а вечерами они играют в жмурки: один спрячется за угол, другой идёт искать. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват. Первый бормочет скороговоркой считалку, уткнувшись немецкой головой в угол, другой рассредоточивается: одну свою часть прячет под маленьким симпатичным плацем в тесном тайном бункере; другую в щель водяного счетчика, третью… кто не спрятался, я не виноват. Так-так-так! А кто это там спрятался частично в мусорном бачке? а чьи пятки выглядывают из дымохода? Так-так!
Всё замечательно, если б не водопроводчики. Те, исполняя свои полномочия, прерывают игру, хотят починить сломавшийся унитаз в Янтарной комнате. Хмурые небритые водопроводчики с гаечными ключами наперевес штурмуют канализационные люки. В нагрудном кармане каждого членский билет сборной КГБ по самбо, в воротник ватника вшита ампула с ядом. Рядами и колоннами, стадами и когортами маршируют они в направлении Королевского тоннеля, до угла достигают избранные, за угол заворачивают немногие. Там ждёт внезапность, там поджидает нежданность. За угол прокрались и спрятались два простых немца, в высоких фуражках а-ля-Штирлиц два подземных немца без знаков различия. У одного в руках арбалет, стреляющий из-за угла, опытный экземпляр; у другого перископ с двумя глазницами.
Приятно, когда есть кому прятаться за углом! Заглядываешь, а там кто-то спрятавшийся, смотрит на тебя, глазами!
Да, иная внезапность поджидает водопроводчиков, смотрит на них двухтрубным перископом. В спецучреждениях не учат, что всякий, кто заворачивает за такой угол, сам превращается в простых немцев. Гаечные ключи выпадают из оттопыренных карманов, удостоверения трансформируются в аусвайсы. Опять эти прутся куда не положено, так, Ганс? Точно, Фриц! Что будем делать дальше? Маршировать, что же ещё!
И водопроводчики растворяются, не достигнув цели, не починив унитаза.
А какие грибы растут в подземелиях! Сплошь поганки с эффектом замедления времени, с результатом воспаления шаманности. Два простых немца снимают фуражки а-ля-Штирлиц и используют их как бубны. В ритме танца вьются они кольцами, нарезают румбу, выбивают самбу. Между прочим наступает воскресная пора. Наступает печать шага.
Воскресенье, полдень, в жерло дымохода заглядывает солнышко; на фоне огненного диска парят подсматривающие две фигуры (надо полагать, папы Карло и Ритки Рыжей). С арбалетом и перископом на плечах двое старательных печатают воскресный шаг. Но прежде Ганс открывает одну из потайных дверей и облачается в новенький костюм военного образца; Фриц же остаётся, как прежде, в национальном костюме подземного жителя. Печать шага: ать-два, ать-два, сено-солома, айн-цвайн, унге-цифер. Пискнув, проскользнула под сапогом мышка с неуставной длинны усами. А скажи, Ганс, ты ничего не слышишь? Нет, Фриц, ничего. И я ничего. Айн, цвайн, скрип-звяк, сено-солома, зюйд-вест. И теперь не слышишь? И теперь. Надо посмотреть Шумливую Дверь. Крики шума и ярости слышны из-за маленькой железной двери в стене, слышен свит рассекающего воздух двуручного меча, пение тетивы арбалета. Крики, какими воины подбадривают себя перед битвой, сменяются нечеловеческим рёвом и звоном скрещиваемых клинков. Ни открыть, ни проникнуть… но слышимость, как в коммуналке, как в Аду! То сражаются, то разговаривают на троих. Шумливая Дверь, одним словом.
Каждый должен делать то, что у него лучше получается. Вот у Ганса лучше получается первая половина шага: отрыв ступни от земли до провисания её в верхней точке. У Фрица получается вторая часть шага, от провисания до четкого, звонкого, но не тупого и ограниченного, а наоборот прогрессивного и бодрого “шлёп!!!” — сапогом по плацу. В итоге — экземпляр идеально отпечатанного шага. Стерильный экземпляр дробится и отражается в сводах и бесчисленных коридорах, рождая кристаллическое торжество чистого ритма, стук маятника, дающего плоть течению времени. Наверху всё не так, всё по-другому. Там повсеместно и всюду немцы сплошь непростые, а некоторые изначально зловредные. Самые зловредные, конечно, гитлеры, а те, что вредом поменьше — геббельсы. Местные жители в подворотнях и в кустах излавливают многочисленные разновидности непростых немцев, и с позором ведут публично через всю улицу. Сначала на риторические пытки — зачем, гад эдакий, без предупреждения? — а затем на расстрел, производимый деревянными ружьями и иногда, в презрение теории эволюции оружия, самодельными луками.
Но это там, наверху — а здесь кого прикажете ловить тем, кто сам неуловим? Можно, конечно, попытаться поймать плоскотелого Цахеса, но он вертляв, летает бреющим полётом по коридорам, бреет пыльную паутину со стен и уходит, непойманный, откуда пришёл — в вертикальные колодцы по-надземного мира, в которые светит половозрелая Луна. Но это там, наверху она светит, а здесь — царство мирного ритма, торжество чистой метрики. Два простых и бессклочных немца танцуют румбу, подтанцовывают самбу, гремя амуницией по всем коридорам. Что ещё прикажете делать в полнейшей тьме маловероятного подземного города, о котором неизвестно даже, есть ли там электричество, или его обитатели всё ещё ходят с факелами? С фонарями?
Кстати, всякое можно увидеть при свете офицерского фонарика в затопленном коридоре. Заплывает на огонёк неведомая рыбёшка, высовывает голову из-под воды, лупает глазками и, не умея ничего иного, уплывает. Вослед ей является ластоног, пугливый житель затопленных коридоров. Как всякие рыбообразные, ластоноги приручаются подкормом. Ганс и Фриц вскользь водной поверхности бросают сухие галеты, ластоноги грациозно ловят корм зубами, вызывая неподдельный восторг у двух сентиментальных подземцев. А если Ганс со Фрицем радуются слишком громко, и хулиганят, и бузотерят, и беспрерывно мешают самбу с румбой без приправы, то с самых подножных этажей, с самых глубоких подземных рек, откуда-то из центра земли приплывает чудо-Юдо-рыба-кит, слепая, но справедливая. Молча толстыми губищами произносит она приговор всему сущему, застывшему в пойманных позах и имеющему имена на буквы “Г” и “Ф”. Произносит, малоприлично пукает, и снова погружается в такие глубины и в такие бездны, что даже с самой нижней точки подземелий Кёнигсберга не разглядеть тех самых глубин и не высветить тех самых бездн…
Два довоенных немца светят офицерскими фонариками, стоя на корточках у кромки воды, и в ответ видят лишь прозрачную бесконечную тень. Бесконечная потеря взгляда в бесконечности, как в камне берштайналатырь.
Бросив светить офицерским фонариком, Ганс и Фриц на цыпочках идут подсматривать запретный плод. Прокрадываются к щелочке, приникают к вертикальной полоске двери, сочащейся светом. Вот она, Янтарная. Ничего, что унитаз поломан, зато красиво. Солнечно в янтарной комнате в любую погоду.
Постояв так пару колов времени, они отпадают, как насытившийся козодой от вымени. Они играют в чехарду. Один сгибается, второй перепрыгивает с залихватским — йэээх! — через него, сгибается, первый — йээх! — скачет через него, и таким макаром ускакивают они по полутемным коридорам из пустых банок из-под компота, ведущим неизбежно в сторону Королевского замка. Два, в общем-то очень русских, подземных немца ускакивают галопом к Королевскому замку, и исчезают за поворотом, оставляя нас в мучительном состоянии неразгаданной тайны: почему немцы? почему ускакивают? что за компот хранился в тех банках, и почему не хранится ныне?
И только эхо, отражаемое от сводчатых коридоров, вторит нашему недоумению затухающим аккордом.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
07.06.2007: О пользе отрицательного результата
|
