|
Особость глядения с крыш
Александр Попадин
04.05.2007
Сиденье на крыше — чрезвычайно увлекательное и захватывающее занятие. Еще до моей судьбоносной встречи с Ивановым, когда я был ничем не примечательным мальчиком, с палочкой играющим в войнушку во дворе детского сада, я обнаружил, что, оказывается, кто-то сидит на крыше соседнего сарайчика и за нами наблюдает. Судя по всему, давно сидит, и давно наблюдает. И наблюдает не так, как это делали многочисленные нянечки, потом воспитательницы, потом пионервожатые или учителя — нет, за мною наблюдали сверху, с крыши. Незатейливая операция — помещение глядящего на крышу, — означало что-то особенное, близкое к мистическому знанию. Всё это я осознал чуть позже, сначала просто залезая на теплый, прогретый солнцем шифер и дырявя штаны мои о торчащие из шифера гвозди; потом целенаправленно залезая на вершину башни бывшей церкви Христа, расположенной через дорогу от моего дома, и с ужасом и восторгом обозревая весь город; а ещё потом — залезая уже на метафизические крыши и делаясь оттого не только наблюдателем, но и высказывающимся.
Та неописуемая картинка, которая возникала перед глазами, мало напоминала нашу земную жизнь с её мелкими обидами и неглубокими впечатлениями (я теперь понимаю, почему древние греки поместили своих богов повыше, на Олимп). И впору было запеть и вспорхнуть ввысь, — если бы не сапоги. Тянули сапоги к земле, удерживали от первого вспорха, и правильно удерживали. Наглотались мы пыли чердачной, насмотрелись в медное зеркало, но любой Икар вам скажет, что маловато это для полёта. Вспорхнуть — да, можете, а вот полететь…
- Да… обозревая окрестности, мечтательно произнес Правый. — Как далеко видать!
Мы, Правый и я, сидели бок о бок и глядели перед собой. Если бы я сидел так в одиночку, я бы, вполне возможно, не вынес раскинувшегося зрелища и сбежал, громко топая сапогами сначала по черепице, потом по чердаку, а потом по гулкой лестнице в два пролёта. Но мы с Правым сидели рядком, соединившись касанием локтей в подобие катамарана, зачарованные раскинувшимися далями.
Крыши, крыши простирались под нами, словно иссизо-коричневые волны неведомого моря. Изредка из их теснин вырывались кроны деревьев, разбавляя кирпичный цвет пучками зелени; торчали фонари-удильщики, зовя прохожих в сумерки поискать под ними утерянную монетку. Армия прохожих, скрытых от нас крышами, шарила под фонарями, как караси, клюнувшие на наживку. Их жизнь отсюда выглядела суетливой и чепуховой. То ли дело здесь, наверху: высь! простор! свобода!
Поразительное дело, но отсюда, сверху, красночерепичных домов было заметно больше, чем если глядеть снизу. Поразительное дело! Даже асфальтово-битумные проплешины почти не мелькали, оттеняя коричневую доминанту своими нелепыми чёрными макушками.
Если крыши пирамидальным способом энергию концентрируют, то в небесах, надо полагать, энергия растворена. Растворена в облаках, в бесконечности сини, в непременности дали. Неудивительно, что предметы и существа, на земле имеющие репутацию тяжеловесных и в движении неподъёмных, в небесах приобретают совсем иные свойства и привычки. Все, например, знают зеленый вертолёт, стоявший лет пятнадцать на берегу Нижнего озера. Пятнадцать лет он стоял, а потом вдруг взял да исчез. Непросвещённые вахтёрши Дома Пионеров, что по соседству, говорили, что его разобрали и увезли на металлолом, но я-то знал, я всегда знал, что в одну из тихих летних ночей он просто взял и улетел на своих коротких деревянных лопастях. Невзирая на законы физики и мнение вахтёрш. Просто с ним произошло то, что иногда происходит с тяжеловесными вещами: он поймал небесную лёгкость. Он снял свои сапоги.
И я увидел, я увидел, как он летит над крышами домов моего города, мигает огнями, и обрубленные лопасти его крутятся не сколько для подъёмной силы, сколько для вертолётной изящности. Я помахал ему рукой. Всегда приятно встретить старого знакомого, преодолевшего притяжение привычки. Вертолёт в ответ качнул винтом, и ушёл влево, где под солнцем блестела Преголя. Чуть выше её, в черной бездне находился на околоземной орбите космонавт Алексей Леонов. Он висел в невесомости и рисовал картину космическими красками, как он выходит из здания школы №21, и как две музы осеняют его колосьями проросшего ячменя и плодами рога изобилия. Заметив нас, он помахал кисточкой — эй, приветствую вас! Надземные обитатели приветствовали нас помахиванием рук, крыл и иными частями; они радовались нам. Я смотрел на них и тоже радовался вместе с ними.
- А откуда здесь взялся это дерево? — спросил Правый. — Снизу его я не видел!
Действительно, когда я повернул голову вослед правовладовскому пальцу, я увидел верхушку дуба. Он стоял, по всем прикидкам, прямо на улице Вагоностроительной, перед входом в подъезд Иванова, но стоять он там не мог. Потому что стоять там ему было негде: там всю жизнь был просто асфальт, на дороге — просто брусчатка, и рядом никаких деревьев, кроме двух чахлых лип. Тем не менее, до уровня нашей крыши возвышалась дубовая крона, качалась вместе с остальными деревьями от порывов ветра, сновали в ней какие-то непевчие птахи.
- Пирамидальный дуб. Видишь, ветки кверху, — после минуты молчания сказал я.
- И здесь пирамида…
- Специально так устроен, чтобы сверху энергию сосать.
За пирамидальной кроной, на крыше противоположного дома возле трубы стояли два влюблённых человека и целовались. Нас они не видели, я подозреваю, что кроме своего поцелуя они ничего более не видели.
- Влад! Тебе не кажется, что мы стали легче? — спросил я, чтобы не дать ему слишком уж заглядываться. Всё-таки поцелуй, да ещё на крыше — вещь достаточно интимная.
Влад неуверенно попробовал попрыгать на месте.
- Вроде бы так… действительно легче.
Я тоже попрыгал, придерживаясь рукой за мансардное окно. Положительно, мы с Владом полегчали! Я-то точно полегчал, килограмм на двадцать. Даже сапоги не тянули.
- Ты осторожно прыгай-то, а то улетишь, а мне за тобой потом гоняйся, — озабоченно сказал я Владу. Почему-то я был уверен, что полетит он, а не я. Но я знал, что без меня он не полетит: мы ведь связаны одной ниточкой, мы с ним были катамараном, осваивающим крышные пространства.
- А вот эту штуку я бы с удовольствием поймал! — Влад показывал на пеструю ленту, летящую чуть выше уровня нашей крыши. Вот она чуть не запуталась в ветвях пирамидального дуба, но непевчие птахи тырчками отогнали её от своих владений, и лента подхватилась ветром и полетела дальше, в сторону башни Вагонки. Мне показалось, что лента разрисована какими-то страстными и ликующими рисунками. Мне показалось, что я знаю, что это за лента.
- Мне кажется, я знаю, что это за лента. — Внезапно севшим голосом произнёс Влад.
- Мне тоже так кажется…
Мы совсем забыли, увлекшись тандемным существованием, о Калимане. О командоре. О нашем Иванове. Перед нами летел, оторвавшись от своего владельца, шлейф покорённых сердец командора. Где-нибудь вдалеке, в районе дома №108 он опустится на какого-нибудь счастливчика, и по закону дления станет притягивать новые и новые женские сердца…
- В сторону твоего дома полетел, — произнёс Влад.
Я промолчал.
- Ты не обольщайся, как прилетел, так и улетит, — сухо сказал Влад.
- Правильно, так и улетит… — произнёс сзади чей-то мечтательный голос.
Мы обернулись. Иванов стоял позади нас и безо всякого сожаления смотрел вослед улетающему своему командорскому шлейфу. Так, лишь чуть-чуть с сожалением, а в основном — без сожаления, без. Кстати, он был уже без командорской выправки, без продублённой обветренной кожи, с родным небольшим животиком и материалистическим выражением лица. Благоприобретённые признаки слетели с нашего родного Иванова, словно шагреневая шкура с чужого плеча. Только какая-то неуловимая черта появилась и в его взгляде, и в осанке…
- Эко вертится, полюбуйтесь, — сказал он своим новым голосом с новоявленной неуловимой интонацией, имея в виду флюгер.
Вертлявый человечек играючись вертелся вокруг оси, словно Чичиков черепичных крыш, демонстрируя голубям свои тупоносые башмачки с бантами.
- Да, хорошо вертится. Красиво, — произнёс я. Нельзя было обижать Иванова, только что вернувшегося из чужой шкуры.
Где-то невдалеке заорали: “Гол, гол!”, над крышами взлетел свечкой футбольный мяч, и ушёл вниз.
- Ты не чувствуешь никакого запаха? — встревожено спросил Иванов. Длинный его нос зашевелился. Это был запах жареной картошки, любимое блюдо Иванова. Очень явственный запах, рисующий в подробностях свой источник. Виделось, как тарелка жареной на сливочном масле картошки стоит на столе, источая неземные ароматы, рядом лежат две сосиски и возвышается литровая глиняная кружка молока. И то, и другое испускает вибрирующие, почти материальные в своей плотности, флюиды.
Забота, огромная, как мир, затуманила ивановское чело.
- Нет, это точно картошка! — воскликнул Иванов. Голод, а если быть точнее, желудок взял управление нашим сотоварищем в свои урчащие руки, и ничего с этим поделать было нельзя, как ничего нельзя поделать с дождём на улице или свалившейся внезапно засухой. Можно только взывать к богам или ежечасно слушать сводки метеоцентра.
- Да, давно пора домой, а то мы подзадержались, — сказал голод устами Иванова, направляя стопы его к мансардно-чердачному окошку. Флюгер на прощание призывно скрипнул, но Иванов даже не обернулся к своему протеже, а нырнул в окошко и пропал в чердачной полутьме.
Бросив прощальный взгляд на неосвоенные дали, следом нырнули и мы: нам нельзя было бросать своего товарища на пути к картошке.
Чердак мы миновали со скоростью гоночной крысы. Не обращая внимания на возникшие сзади чердачные шорохи и как будто даже призывные возгласы: “Э! Куда вы! Только ведь присмотрелись к вам, приглянулись!..” — мы мужественно и неумолимо, в три прыжка пересекли чердак, ведомые вперёдлетящим. Иванов, перескакивая через ступеньки, помчался вниз по лестнице, сдирая неумолимой скоростью с себя предыдущие взгляды и обёртки. Мы, не отставая, мчались за ним.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
