|
Диалектическая песнь о чердаках и подвалах (отрывок лекции)
Александр Попадин
27.04.2007
Из пункта А в пункт В вышел человек. Из задачи.
Так же, как между небом и землёй существует чердак, между небом и чердаком ещё существует последняя инстанция, одинокая, как пограничный межевой камень, делящий своё одиночество только с надписью, что выбита на нём в незапамятные времена. Она, инстанция, не принадлежит ни миру небесному, ни миру земному, а только лишь ветру. Эта инстанция — флюгер. Ногою он попирает землю, главою открыт небесному закону.
Точно так же ниже подвала и ближе к центру Земли, куда христианская цивилизация поместила Ад, а языческая Тартар, — точно так же после подвала, но ещё до этих котлов, бесенят и прочих атрибутов ада, находится подземный город. Сверху у него — подвальная оконечность мира человеческой жизни, снизу — бездонная пульсирующая магма. Подземный город есть соединение двух стихий: огня и земли, просверленных человеческой пытливостью и потребностью в тайне.
Укромность этих мест располагает к распусканию цветка тайны и ощущения близости к кромке, за которой невозможно человеческое житие; где невозможно пространство обыденности, любви, работы и развлечений. И там, вверху, и там, внизу, на пределе способность человека к существованию, а значит именно этой кромкой очерчено место, где человек живёт своими путями. Именно этой каёмкой очерчен Город, который отделен от бесконечной магмы стихии, ограждён от пульсаций небес, и даёт шанс человеку на встречу — возможную, мистическую, роковую… Не зря и крыша-чердак, и подвал-подземелье — место магов и преступников, особ, посвященных в тайные знания, и место успокоения останков черепов непосвященных, рискнувших…
— Не нравится мне это, — мрачно вдруг сказал Иванов-Кальман. Он всё это время спокойно слушал и знакомо мерцал глазами, а тут чего-то встрепенулся.
— … рискнувших внедриться в это сотканное из тайн пространство, и погибших, заплатив за недостаток рассудка собственным телом, которое затем истлело и покоится в виде живописного скелета, так любимого иллюстраторами приключенческих романов Луи Буссенара… — Влад, ставший меньше ростом и изрядно располневший за время речи, говорил без точек и запятых, не обращаясь ни к кому, к неким невидимым нам слушателям. Правая рука у него была заложена за обшлаг невидимого камзола.
— Ох, как не нравится, — проговорил Иванов. В детстве мы с ним оба читали книгу Буссенара “Копи царя Соломона”, и я хорошо помню мрачный рисунок пещеры с человеческим скелетом и грудами золотых монет возле его истлевшей руки. Монеты мне нравились, а скелет нет.
— … Эта тяга к смерти, к нижнему пределу жизни. Тайная, не всегда осознаваемая, как будто её следует стыдиться, тяга, — продолжал Буонапарте Первый, — это желание взглянуть на пламень геены, который бушует глубоко под землёй и который по природе своей недоступен ни зрению, ни осязанию, ибо его соседство не допускает ни того, ни другого, мгновенно превращая зрящего и осязающего в самого себя, в лаву…. В том его отличие от Солнца. Оно, по сути, во всём подобно подземной магме, но изначально — разрешающее, и даже настаивающее себя видеть и ощущать. И оно потому изначально вплетёно в наше существование безмолвными нитями. Подземный Огнь — ни близко, ни далёко не касаемая сущность, а Солнце, как бы оно далеко не было, всегда своими путями проникает, приникает… Это есть вознесение, верхний предел жизни. Нижний предел есть невозможность нашего существования с Ним, верхний есть всегдашнее присутствие Его во всём. Поэтому Солнце символизируется с безначальной жизнью, а пламень подземный — со смертью, с несуществованием в своём изначальном виде.
Буонопарте Первый умолк. Признаться, я опять мало что понял. Учёба на соответствующем факультете даёт Владу неотъемлемое право говорить непонятно, не опасаясь, что его публично сочтут за липового дурачка. Может быть, кроме этой презумпции осмысленности, этих верительных грамот философского образования, соответствующий факультет более ничего своим студентам не даёт…
Я оглядел чердачную комнату. В ней стало слишком тесно. До того, как Влад начал свою речь, было просторно, а сейчас нет. Бывает так: один человек присоединяется к компании, другой, третий, и всё в самый раз, а потом нечто повернулось, или сказал кто невпопад — и вот уже стало тесно. Очень я не люблю такие состояния; в таких случаях надо что-нибудь сделать стороннее, могущее переменить возникшую тесноту.
Я демонстративно чихнул.
— То есть мы, значит, в чистилище? — Иванов смотрел куда-то вдаль, в чердачное слуховое окно, где, судя по его взгляду, находилось время и место, когда он с Наполеоном был одноклассником.
Влад, уже начавший вылезать из шкуры императора, немного подумал, и вывел резюме по поводу своих собственных слов:
— Очень похоже на теологию.
Император, из чьей шкуры вылезал Влад, прошептал “вращение… вечное вращение…” — и медленно растворился в пыльном полуденном звоне, полностью покинутый нашим товарищем. Перед нами опять стоял наш родной Влад-Правый в чистом виде. Несколько смущённый, но всё ж он. Ни треуголки, ни камзола с обшлагами, ни низкорослого взгляда свысока. Наверное, это нападает на него какими-то приступами, — думал я, — и противиться он не может.
— Привет, — сказал я Владу. — Рад снова видеть тебя в наших рядах.
Сверху завозились голуби, и я автоматически провел ладонью по своему затылку.
— Вращение… вечное вращение… так это же флюгер, ребята! — воскликнул Вовка. — Неужели непонятно? — он держал в левой руке давешнего медного человечка трубой вниз, а правой показывал на собственное отражение в потускневшей меди.
Действительно, после этих слов стало понятно, что это был флюгер. Как же раньше такая очевидная вещь не приходила в голову? Местный флюгер, сделанный в расчёте на ветреную погоду. Такой погоды в наших окрестностях предостаточно. Было бы желание. Штормовая, буранная, с падающими дымоходами, с предупреждением населения и без.
— Ну, теперь всё понятно. Теперь его надо куда-нибудь пристроить, — солидно вымолвил Кальман-Иванов.
- Приятно слышать хозяйственную речь. И куда же? — ехидно спросил я.
Молча взяв человечка за нос, Кальман подошел к слуховому окошку, растворил створки и высунулся по пояс. Судя по всему, он что-то там снаружи узрел. Потому как зачем ему было цепляться за верхний косяк окна, подтягиваться и, задевая сапожными отворотами подоконник, исчезать из поля зрения?
И это Иванов, Страх которого мы недавно за белы рученьки запихивали в джиннову бутылку! Иванов, развивший на лестнице редкую в нашем околотке сверхстраховую скорость! Иванов! Он-то уже на крыше, а мы ещё на чердаке!
Пришлось и нам с Владом сдвинуться со своих мест.
Последние публикации в рубрике:
06.07.2007: Вместо послесловия
19.06.2007: Два простых немца
14.06.2007: Оптический обман
13.06.2007: На поверхности
09.06.2007: Глава IV. Не свернул. Максимы о Рыжей Ритке. Отступления о молчании и сапогах
|
